Выход «А»

Два вопящих близнеца-шестилетки чуть ли не разрывали свою мать, нервозно пытающуюся отыскать свидетельства о рождении в пасти чёрного рюкзака. Женщина, проверяющая документы, с натянутой улыбкой и бессмысленной работой — сверкой фамилий и имён на документах и посадочных талонах — приложила штрихкоды к сканеру и пропустила наконец выбившуюся из сил родительницу. Ожившая очередь из толстых пуховиков и пальто с подкладом гусеницей двинулась дальше. Оттягивающая сумка с корпоративным ноутбуком тянула Айым к земле, в голове уже составлялись тексты писем, которые нужно успеть отправить в эти последние полчаса рабочей пятницы, перебросив задачи на коллег, которые откроют теперь почтовые ящики только в понедельник. Опаздывающие пассажиры пытались пробиться без очереди, толпа роптала, но у Айым после командировочной недели в Астане сил было ровно дойти до выхода на посадку, молясь, чтобы  её не попросили снять обувь на досмотре.

— Девушка, — донеслось из-за парапета. Айым отыскала глазами дядечку восточной внешности, в шапке в облипку и седой щетиной. — Вы в Алмату летите? Можете, пожалуйста, передать пакетик?

Пакетиком оказался холщовый шоппер не первой свежести с завязанными ручками, которые года два-три назад можно было отыскать на каждом двадцатилетнем плече, а сейчас они, видимо, вот так вот все поизносились, засалились от постоянного сползания с этих плеч и сгинули разом из этого мира, будто сговорившись. Айым обернулась в поисках той самой несчастной девушки, старательно не признавая свою собственную принадлежность к этой категории.

— Да, я вам, — развеял дядечка её сомнения, широко шагнув влево в унисон движения очереди. — Передадите? Я вам на «Каспи» закину тысяч… ну… пять. Хватит? Сын заболел, нужно передать. — При упоминании суммы очередь оживилась, появились добровольцы и их вытянутые руки, однако взгляд мужчины всё не отпускал Айым, которой хотелось нырнуть в пуховик поглубже от лишнего внимания. — Очень прошу вас, дочка, глаза добрые у вас очень.

— Давайте, конечно, ничего не нужно, — сказала Айым тихо, будто бы её никто и не расслышал, включая дядечку, но она протянула руку, взяв шоппер, а значит, согласилась. — Там встретят? 

— Да, можно ваш номер?

Записав её контакты в телефон, мужчина сфотографировал Айым с включенной вспышкой для её идентификации получателем в аэропорту Алматы. Айым боялась себе представить, какой вышла на непротёртой заранее камере, но как по команде улыбнулась, распрощавшись после с благодарным дядечкой. Ей вдруг стало интересно, как он её подписал? Добрая самаритянка? Дочка с добрыми глазами?

Толпа прижала Айым к женщине-сканеру, протиснула в зону досмотра, где она, быстро скинув сумку, ремень и часы на поддон, прошла сквозь раму. К счастью, без единого звука, и ботинки на толстой подошве не показались сканеру опасными. Шопер мужчины также не вызвал никаких подозрений и вопросов у проверяющих, и тревожность Айым улетучилась.

Хоть Айым и отказалась от предложенных пяти тысяч, но приложение банка оповестило её о пополнении от Сабита А. Айым подтвердила перевод, чтобы и он увидел её имя, они вроде как уже и не чужие. «Спасибо, дочка». Сложно было позволить называть себя так, ведь даже её собственный отец так не обращался к Айым. С матерью они пришли к выводу, что единственным проявлением отцовской любви к ней было имя, на котором он настоял, уважив собственную мать, на большее отца и не хватило. Почему в отцовском сердце вдруг не стало для неё места, лишь только она родилась? И было ли когда-то? Ей было не понять отеческую заботу Сабита к его заболевшему чаду, Айым решила, что, скорее всего, передачка предназначена для его всё ещё не самостоятельного или не сепарированного сына или дочери. 

Выглядывая свободное место в одном из заполненных аэропортовских кафетериев, Айым прошла почти до конца правого крыла, пока наконец не приземлилась в спортивном баре с высокими стульями, по пути заказала у официанта пиво с фисташками. Отправив пару писем, Айым закончила с организацией логистических перевозок бытовой химии в Казахстане — по крайней мере, на этой неделе и в случае, если не будет проблем на границах в выходные, — и осушила бокал до дна. В баре собрались и другие командировочники, выпивающие бокал-другой, подводя итог рабочей недели — растягивали этот момент, ведь в субботу удовольствия уже на порядок меньше, а воскресенье и вовсе нельзя назвать полноценным выходным из-за мыслей о завтрашнем понедельнике.

Когда до посадки оставалось пятнадцать минут, Айым засобиралась к своему выходу «А», на ходу выгружая в «сторис» ладно сфотографированный ужин с подписью: «Ещё одна продуктивная неделя позади. Астанчане, без зависти, в субботу я буду пить кофе на летке!» Фотокарточка улетела в сеть, Айым нажала на свою пустующую аватарку — тёмно-серый силуэт на светло-сером фоне, который не хотелось наделять своей личностью, — проверить, кто уже успел оставить свой лайк или написал, что она, в отличие от настоящих астанчан, лишена толстой кожи и пусть тут не распространяется. Не успев покинуть одну очередь, Айым стала частью единого организма другой. Ей вдруг пришло уведомление с незнакомого номера в мессенджере, судя по всему, от получателя посылки — парня примерно её возраста с коротко стриженными волосами: «Здравствуйте, я должен был забрать у вас посылку в аэропорту». И сразу ещё одно: «Я не смогу приехать. Извините за неудобства, можете оставить всё себе».

Вечер, давно уже переставший быть типичным вечером её командировочной пятницы, становился всё удивительнее. Шоппер, до того будто не имевший никакого веса, становился всё тяжелее. Ну и что ей теперь делать? Пока Айым размышляла, она уже оказалась перед входом в самолёт, где быстро заняла своё место у прохода, шоппер разместился у неё на коленях. Ну, была не была. Развязывая узел, бешено колотилось сердце, внутри — в ворохе почему-то японской газетной бумаги — она нащупала продолговатую стеклянную банку с винтовой крышкой. Когда она её достала, то наконец-то успокоилась: в руках у неё поблескивала маленькая банка густого малинового варенья (не больше ста миллилитров, как раз такую, какую можно отправить в ручной клади). Ничего компрометирующего, драматичного или опасного для жизни. На неё обернулись рядом сидящие. Наверное, никто не удивился бы, достань она хрустящий батон и кусок подтаявшего сливочного масла к этому варенью. Ей, конечно, ничего не сказали, но каждый сохранил это в краткосрочной памяти, чтобы рассказать своим любимым дома про странную девицу с вареньем. Айым усмехнулась самой себе, поставив себя на место соседей по креслу. Утопила банку варенья в сумке, проверив крышку, чтобы не протекло. Как прилежный пассажир пристегнула ремень, а как неприлежный — уснула на аварийном кресле, доставшемся ей бесплатно за, быть может, уже сотню лояльно проведённых полётов. 

В окнах засветился Алматы, в котором теперь всё тяжелее было застать дневной свет, тем более в зимнее время: Айым всегда пыталась найти с этой снижающейся высоты родной район чуть выше Кастеевки, на который она ориентировалась по зданию цирка, похожего на по-новому переосмысленную  юрту. Почти незаметно сев, самолёт покатил всё дальше от самого аэропорта, Айым расстроилась, ведь нужно было добираться до терминала в автобусе, чрезмерно набитом спешащими стать участниками алматинских пробок людьми.

Уже в выходные, провалявшись с простудой после командировки в северную столицу, ей так и не удалось посидеть на упрямо выставленных к непогоде летках Алматы — ей очень не хотелось, чтобы кто-то вспомнил про эту её шутку, подтрунивая над ней в ответ. Погребённая под пуховыми одеялами в кругу различных блистеров с лекарствами, какими-то совсем законченными, какими-то лишь наполовину, Айым с телефоном в руках отбивалась от взволнованной и порывающейся приехать к ней матери.

— Ты горячего побольше пей, я бы и привезла мёда, варенья хотя бы…

— А у меня есть, мам. Правда! — Айым вспомнила про варенье, переданное другому больному телу, но теперь принадлежащее ей.

Замешанное в чае варенье походило на кусочки ярко красного сырого мяса. Ей представлялись шершавые от работы ладони Сабита и его жены, бережно собирающие малину с собственного огорода, чтобы затем продлить его жизнь сахаром. Кто знает, быть может, именно к этому густому вареву он по-отечески привык прибегать в первую очередь, боясь лишний раз обращаться к антибиотикам, ослабляющим тело. Совсем как и её мама. 

К началу рабочей недели Айым встала на ноги, может, и не благодаря малиновому варенью, которое она успела прикончить в одиночку, но мысль эта грела ей сердце, а кружка с чаем — руки в квартире с всё ещё не включенным отоплением. Айым написала так и не явившемуся за посылкой контакту, заболевшему сыну того дядечки, что варенье, которое он так и не получил, всё-таки подлатало и подлечило, как и задумывалось. Ответ не заставил себя долго ждать: «В такой тонкой курточке и без шапки в Астане… можно и менингит заработать».

Айым сделала перевод пяти тысяч Сабиту обратно, пытаясь вместить в коротеньком поле для назначения перевода и то, что нерадивый сын лечился в итоге от гриппа без отцовской передачки (Айым вдруг представила, что Сабит — её отец, а они с его заболевшим сыном — брат и сестра, постоянно борющиеся за его внимание), и то, что этим вареньем воспользовалась она сама, а потому переводит ещё немного сверху — в качестве благодарности за варенье и вылеченное горло.

После очередной рабочей недели она сюрпризом сорвалась к матери в пригород — успокоить, что встала на ноги, что, нет, у неё нет никаких осложнений и, нет, она, конечно, не сможет отказаться от постоянных командировок в Астану. 

— Не обижайся, дочка, — говорила мама, когда ставила чайник кипятиться уже в третий раз. Казалось, впервые было так много чего им нужно обсудить, как никогда раньше. — Но в твоей этой Астане правда можно и чего серьёзного заработать. Ты же постоянно по этим холоднющим складам шастаешь! Шубу мою хотя бы забери, возьмёшь?

Мама уже чуть было не сорвалась к платяному шкафу, где хранила свои сокровища, но Айым её остановила.

— Мам, у меня куртка-то хорошая, пух, перо, тёплая, — сказала Айым. — Давай лучше с тобой в подвал сходим, возьму у тебя варенье, кое-кому нужно передать… И про запас себе оставить, кто знает, какие холода будут в этом году?